Помяни меня, Господи,
в эти серые дни.
Не за что-то хорошее,
просто так помяни.
И откуда бы путному -
нет ни сил, ни судьбы,
и за стеклами мутными
с водосточной трубы
обрывается ржавая
дождевая вода.
Помяни меня, Господи,
улыбнись: "не беда".
Помяни, как товарища
в чужедальнем краю.
Всех, оставленных, плачущих,
чтущих волю Твою.
На исходе, от издоли,
перед скопищем дней
Покажи нам хоть издали
отсвет ёлки Твоей.
В доме холодно, темно,
лютый ветер бьет в окно,
дремлют кошки в непокое,
ближе, ближе Новый год,
Рождество шуршит фольгою,
вдоль гирлянды свет ползет,
а флейтистка в свитерке,
флейту в пальцах поднимая,
вьет вступленье, напевая,
примостившись в уголке:
"Ангелите днес вестят" -
тускло лампочки горят,
завтра на воскресной мессе
будем петь про ангелят,
про солому золотую,
про неспящих пастушков.
Дождь струится.
Ветер дует.
Ирод злится и лютует.
В черном небе след дымится
от шестнадцати подков.
Богородица Святая,
опусти на эту землю,
в лихорадке и страданьях,
синий шелковый покров!
Твой дом - твоя крепость, сказали мне,
живи себе, не грусти.
Складывай камни поближе к стене,
Масло в котлах кипяти,
пересчитай, сколько там, в кладовой,
хлеба, вина и сыров,
и если к воротам враг подойдет,
а он, разумеется, подойдет,
твой дом будет к битве готов.
А в доме моем между брошенных книг,
недочитанных никогда,
между нестиранных половичков
и тарелок из пыльного льда,
между насущным отчаяньем и
надеждами на потом
нет ничего, что могло бы стать -
или хотя бы пыталось стать -
алебардой или мечом.
Один за другим было в жизни моей
столько домов и домов.
Из всех приходилось мне уходить,
с долгами и без долгов,
порой вспоминается абажур,
кресло, клеенка, стол,
И время идти приходило ко мне,
да, время уйти приходило ко мне,
но ни разу враг не пришел.
Летели по ветру города,
стремились за окоём,
Святой Николай зажигал фонарь
и шествовал с фонарем,
и Мартин в гусином старом хлеву
меж белыми перьями спал,
и за Домиником бежал щенок
со всех своих невеликих ног,
и зубами за плащ хватал,
так играй, Цецилия, свой псалом,
Люсия, свечи неси
и наш ненадежный, непрочный дом
освети и от мрака спаси,
и чтоб на столе, а не взаперти,
и хлеб, и сыр, и вино,
и враги не смогут сюда прийти,
а друзья придут, друзьям по пути,
а если даже не по пути,
все равно придут, все равно.
А кто ее пожалеет,
мою Москвушу.
Ну, может, я и осмелюсь,
если не струшу.
Такую-то, в шитом платье,
в белых чулочках,
Балованную да сеченную
папину дочку.
Под слоем белил свинцовых,
румян да сажи
прыщи да синяк пунцовый.
Затем и мажет.
Зато уж и черноброва,
и белолика,
а ночью лежит, боится,
ревет до крика.
Да кто ее пожалеет,
кто слово бросит,
когда коса ее злая
полмира косит,
когда хозяйские хамы
глядят несыто
на ручки ее, на ножки,
на что не скрыто,
Такую-то суку злую,
тварь, паучиху,
которая всласть жирует,
живет нетихо,
и все-то она канарейкой
поет да скачет.
Да кто ж ее пожалеет,
когда заплачет.
А эта дура безвинно
любому рада,
и все-то у ней малина,
и все парады,
гуляет и пьет без просыпа -
пиши картину…
Вот разве Эли да Осип.
Еще Марина…
Говорят, что завтра будет дождь,
он начнется с самого утра,
будет капать, а потом польет,
ветер не уймется ни на миг,
холодом и снегом повеет от него,
холодом и снегом повеет от него,
холодом и снегом.
Я не выйду завтра никуда,
в это небо в клочьях старых лип,
будет дождь шуметь и опадать,
шелестеть испанским языком,
Ay, está lloviendo en Macondo, tе digo,
Ay, está lloviendo en Macondo, amigo,
Te lo he estado escribiendo por cien años,
Aureliano!
Говорят, что завтра будет дождь,
на опавших листьях золотых,
на камнях истертой мостовой,
это осень, а за ней зима,
Esta lluvia nunca terminará, amigo,
esta lluvia nunca terminará, tе digo,
hasta el invierno...
Тот саламандър, что проживает
в Варненском темном метро,
черно-пятнистый, с отброшенным хвостиком,
в пыльном вагоне, небыстро и робко
ест буроватое старое яблоко,
кто-то его там оставил, а может,
так и положено было,
для саламандра, под драной скамейкой,
для пропитанья его.
Никогда
не было в Варне метро.
Не было - вряд ли и будет.
Но куда-то мы все-таки ехали,
а саламандър бесхвостый
ел свое яблоко, в тряске вагонной
лапками плотно держась.
Не было в Варне метро.
Но, просыпаясь, я радуюсь,
что положила синюю сливку
с яблоком старым в углу.
Может, и нету метро,
но саламандру бесхвостому
малая слива пришлась по душе.
Мои друзья сейчас летают
по офигительным горам,
а я упорно набираю
за килограммом килограмм.
Они взбираются на скалы,
под ними небо и орлы.
А я точу картоху с салом,
и шорты, кажется, малы.
Сто фотоснимков неизбежных,
где лес, ущелье и ручей,
а я их лайкаю прилежно,
любя душой своих друзей,
но помню, что начнется вскоре
туман и ветер ледяной,
и почернеет сине море,
и птицы тронутся домой,
придет зима, старуха злая,
скует дороги серый лед,
и вот тогда, я твердо знаю,
подкожный жир меня спасет.
От стужи он меня укроет
и нежно обовьет бока.
Когда зима могилу роет,
худеть - ищите дурака!
02.09.2025
Старая королева
сидит в привокзальной пельменной,
вот уже пять часов.
Работницы не возражают,
потому что не замечают,
душно, гул голосов,
резких, иноплеменных,
пахнет горчицей и хлебом,
пластиковые тарелки,
пиво и кока-кола,
стрелки бегут по кругу
у электроных часов.
Из шитой стеклярусом сумки
она достает пригоршню
древних грецких орехов,
и, на краю подоконника,
подвинувшись к "тещиному языку", -
государственную печать.
Это мое королевство.
Юродивое, безумное,
посетители не замечают.
Работники не замечают.
Нечего замечать.
В мироздании дыра.
Пес хромает, суп прокис,
деньги кончились вчера.
Сыр, натертый с чесноком,
съел в ночи какой-то крыс,
в новостях - сплошной содом,
но вот если беспристрастно посмотреть,
то как будто нет причины помереть,
а напротив, есть причина, чтобы жить,
крысу колы с колбасою притащить,
суп пожертвовать лавкрафтовским богам,
деньги где-нибудь занять - потом отдам,
пса отправить к Айболиту полечить,
в мирозданье дырку крестиком зашить,
кошке что-нибудь приятное сказать,
бусы старые по-новому снизать,
а проснусь я, скажем, завтра поутру,
миску сыру с чесноком еще натру,
кофе с сахаром сварю и имбирем,
и не так-то уж и плохо мы живем.
И не так-то уж и плохо мы живем.
Прямо скажем, хорошо с тобой живем!
Дорогой досточтимый брат и король,
здесь у нас, под холмами,
роскошное лето вообще не кончается,
море играет зеленой волной,
рассыпается смехом и хрусталем,
яблоки преогромные,
то золотое, то алое,
да и малины в этом году немало.
Ладно, хватит о глупостях.
Всё ж не чужие.
Позволь мне сказать открыто:
артуриана уже заебала.
Мы тут читали этого вашего Мэлори - боже,
что он городит, злой уголовник,
маньяк-самоучка,
кто это выпустил,
кто вообще ему дал карандаш и бумагу,
лучше бы плеть да дыбу.
Только картинки красивые, ну хоть и на том спасибо.
Знаешь, мы с Мерлином поговорили,
он тоже совсем не в восторге от этой твоей нареченной.
Он ничего не скажет, ну ты его знаешь,
он вообще аутист и заика,
хотя и великий ученый.
Не по эмоциям явно, ему и не надо,
но тут даже он
был изумлен и... ну как бы сказать,
выражался учтиво -
но почти не скрывая досады.
А наши дриады,
те, из Приморского парка, ну ты же их знаешь,
поют вечерами, как певчие птицы,
те вообще заявили, что белые совы в рощице их
теперь нежеланные лица.
В общем, пишу тебе честно:
дружочек-братишка, не жди Ланцелота.
И не надейся, что он все исправит, поможет,
для рыцаря, ежели честно, тут я не вижу работы.
Разве для барда поплоше, бард, наверное, справится,
ну или конюх, быть может...
ну там седло подогнать,
подержать золоченое стремя,
ножку в чулке лобызнуть,
комплиментов отвесить с полпуда.
Уриен, между прочим, согласен со мною,
что тут колдовства вроде нет,
а скорее природное, скажем так, чудо.
Пойдем, пойдем, пойдем, твою мать,
еще один день проживем.
А ночь придет, так ляжем в кровать,
и на три часа умрем,
и будем лежать под толщей тряпья,
не двигаясь, не дыша,
а солнце продолжит ползти под землей
с упорством злого мыша.
И выйдет, выгрызет себе щель,
и мы с тобою вдвоем,
как надвое разделенный хлеб,
еще один день проживем.
Веселая жизнь,
веселая жизнь,
ходи, гляди веселей.
И вселенское море лижет бока
земли, состоящей из камня, песка,
ракушек, перьев, известняка
в оседающей пене дней.
А больше всего мне хочется
тихо работать свою работу.
Не выходить никуда из дому
ни в пятницу, ни в субботу.
В воскресенье, понятное дело,
утром - кофе и месса.
но потом чтоб вообще никуда,
за исключением моря и леса.
Не говорить ни с кем.
Глаз не любить устало.
Бригантину в морях флибустьерских
вычеркнуть вместе с причалом,
мыть посуду, греться на солнце,
смотреть, как летит занавеска,
стелясь по воздушной глади,
как тихо звенит подвеска,
музыка ветра, соседка играет Черни,
ворчит сверло у соседа,
разливается свет невечерний,
варится курица,
чай настоялся до горечи крепкой,
мальвы горят наверху,
внизу цикорий с сурепкой,
благословенный покой,
тишина среди звуков,
восполнены все потери,
по стеклянной реке плывут
витражные корабли -
Laudare и Benedicere.
Тетерев сидит на верхушке березы,
тетерев роняет прегорькие слезы,
вот же ты, береза, бела, высока,
а срубят-распилят, так будешь доска.
Кожа твоя нежная поляжет клоками,
оборвут сережки с зелеными листками,
как же мне, пернатому, жить да поживать,
когда тебя, бедную, придут убивать?
Тетерев прегорькие слезы роняет,
Тетереву белая береза отвечает,
словно тихий ветер листвой прошуршал:
˙vɐƍǝɐε ʁнǝw ‘ʚǝdǝɯǝɯ-ɯɐdƍ ‘ıqɯ ǝж ʞɐʞ
Дорогой ты мой товарищ,
разъясненьем помоги.
Почему, куда ни глянешь,
нет ни воли, ни деньги?
Но зато кошачья шерсть,
где ни сядешь, всюду есть!
*** *** ***
Читаешь бывалоча книжку,
глотаешь за знаками знак
и думаешь: умный ты слишком,
а все же, наверно, дурак.
А автор все вьюжит да кружит,
соломой по крыше шуршит.
А книжка все хуже и хуже...
а лошадь горит и горит...
*** *** ***
Бэкон говорит:
Люди объединяются речью.
Кошка говорит:
Л.ди объединяются миской.
Мысь говорит:
Царства объединяются древом.
Я говорю:
как вы меня за.бали!
кто опять написал в мои сандали?
Бэкон и мысь глядят на меня удивленно:
она — мифический персонаж.
Он — почтенный ученый...
И в самом деле, чего я...
Умирает старая эмиграция,
на чужой земле, на кроватях чужих,
на хозяйских цветных простынях.
Их не помнит, вычеркнула из списков родная нация,
свет нездешний горит над ними,
и ангелы говорят на чужих языках,
и крылья свои над ложем распростирают,
и вздыхают: ну что ж тут поделаешь…
И ни слова не понимают.
Умирает старая эмиграция,
кто из города милого вырван был в никуда,
кто терпел до последнего, зубы сжав, без истерик,
кто волною случайной выброшен был на берег,
а свой ад нерасплесканным носит с собою всегда,
и сейчас, когда плоть почти уже невесома,
а разум больше не в силах хранить печать,
ад выходит наружу, как зримый привет из дома,
распространяется нервно-паралитическим газом
из кислородного концентратора,
и для беглого, для дезертира наступает время кричать.
И все дальше и дальше, все тише, почти неслышно,
безнадежный и бесконечный крик,
неотвязный,
как “беломора” удушливый дым.
И про детское бомбоубежище,
и про голод,
и про заплеванный дворик московский,
и про тех, кто по лестнице черной
поднимается ночью,
захватив понятых,
пока не к тебе, к другим.
Ад заходит в чужие комнаты,
сокрушительный, как деменция,
устремляя на беглеца
тупой оловянный взгляд.
В эмиграции умирает старая интеллигенция,
а работники адохранительных органов сидят напротив,
обмениваются замечаниями, листьями шелестят.
А за окнами ласточки,
липы цветут, грохочут трамваи,
продают черешню и яблоки,
на балконе сохнет белье.
Эх, была я раньше
девочкой хорошей,
а теперь я злая
загнанная лошадь.
По лугу с букетом
больше не хожу,
только ржу фальцетом,
кусаюсь и визжу.
Бегаю, лягаюсь,
фыркаю сердито.
Где были чулочки,
там теперь копыта.
Хочешь прокатиться
да шпорами в бока?
Съешь-ка лучше яблочко,
теплое пока.
Всё была прынцесса,
а теперь кобыла.
Ведьма семибатюшная
меня превратила,
Травы заварила,
чары навела.
Где ж ты, подколодная,
раньше-то была?
Ах ты, старая карга,
невеста упыря.
Что ж мы столько времени
потеряли зря?..
Когда мы гуляли с улиткой
по синей вечерней заре,
она говорила мне кротко:
.-.- --- ---. . -. -..- -... --- ..-- ... -..- ..- — . .-. . - -..- .-.-.-
По серой полоске асфальта
тянулся отчаянный след.
Я ей говорила: ..- .-.. .. - -.- .- -.-.--
-. --- ... — . .-. - -..- -....- ..-.. - --- -... --- ...- .. .--- .--. .-. .. .-- . -
Слетала с ветвей шелковица,
усталые травы цвели,
июнь становился июлем
и медленно таял вдали,
мы шли по дорожке неспешной,
с улиткой беседы вели.
За гранью разумного мира
Мы шли...
Ты помнишь, тогда в Вавилоне,
во время Гражданской войны,
по стройке без касок бродили
мычащей Отчизны сыны
и верили: кто-то проснется,
и всем объяснит, и дадут
обещанные наградные
за их оговоренный труд,
из глины торчали соломки,
ослы надрывались, крича,
а мы собирали обломки
бракованного кирпича,
украдкой и целый таскали,
ну, ежели вдруг повезло,
и в целом без слов понимали.
Но нам это не помогло.
И ходим недружной гурьбою,
на меч невзирая и бич,
наследники спецсамостроя,
и носим, и носим с собою
родной, затвердевший от зноя,
великий саманный кирпич.
Мой приятель-обыватель,
мирный горожанин,
благолепного прихода
честный прихожанин,
вместе с милою своей,
матерью его детей,
проживает без хлопот,
а кругом Москва поет,
тает снег, приходит лето,
на концерт купив билеты,
отправляется в поход.
Хорошо спокойно спать,
ничего не слыша,
птицы весело летят
над высокой крышей,
бормотанье, тихий смех,
щекот ангельских утех,
песни углекислых фей
сикель-никель-соловей
на пружинке, на иголке,
на кремлевской синей елке,
все быстрей, быстрей, быстрей,
Мы читали, мы читали
книжки без разбора.
Мы гуляли среди кучи
городского сора,
Немец-перец-колбаса,
ахтунг-море-паруса
алый-алый цвет зари,
кто не видел, не смотри,
ах, как сладко среди ночи
СО2 ноздрю щекочет,
милый, милый, повтори.
Что за праздник к нам идет,
с сахарной заливкой!
То котлеткою пахнёт,
то пюре на сливках.
то невиданный простор,
то веревка, то топор,
над рекою куст раки…
на кого ж ты нас поки…
приходи на нашу ёлк…
щёлк...
…в голове моей тяжесть воды, злополучье шагов,
лопухи и крапива за клубом, тепло гаражей,
углекислые феи каких-то московских прудов,
разговоры о главном, в помятой жестянке драже,
что казалось неважным, таким и осталось,
а что важным - неважно уже. Неважно уже…
![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
timeasmymeasure
